Неточные совпадения
Суета света касалась ее слегка, и она спешила
в свой уголок сбыть с души какое-нибудь тяжелое, непривычное впечатление, и снова
уходила то
в мелкие заботы домашней жизни, по целым дням не покидала
детской, несла обязанности матери-няньки, то погружалась с Андреем
в чтение,
в толки о «серьезном и скучном», или читали поэтов, поговаривали о поездке
в Италию.
Я
уходил потому, что не мог уже
в этот день играть с моими друзьями по-прежнему, безмятежно. Чистая
детская привязанность моя как-то замутилась… Хотя любовь моя к Валеку и Марусе не стала слабее, но к ней примешалась острая струя сожаления, доходившая до сердечной боли. Дома я рано лег
в постель, потому что не знал, куда уложить новое болезненное чувство, переполнявшее душу. Уткнувшись
в подушку, я горько плакал, пока крепкий сон не прогнал своим веянием моего глубокого горя.
Раннее утро, не больше семи часов. Окна еще не начали белеть, а свечей не дают; только нагоревшая светильня лампадки, с вечера затепленной
в углу перед образом, разливает
в жарко натопленной
детской меркнущий свет. Две девушки, ночующие
в детской, потихоньку поднимаются с войлоков, разостланных на полу, всемерно стараясь, чтобы неосторожным движением не разбудить детей. Через пять минут они накидывают на себя затрапезные платья и
уходят вниз доканчивать туалет.
И когда я теперь вспоминаю эту характерную, не похожую на всех других людей, едва промелькнувшую передо мной фигуру, то впечатление у меня такое, как будто это — само историческое прошлое Польши, родины моей матери, своеобразное, крепкое, по — своему красивое,
уходит в какую-то таинственную дверь мира
в то самое время, когда я открываю для себя другую дверь, провожая его ясным и зорким
детским, взглядом…
— Кос — ти пере — ломаю!.. все кости… — то наши
детские души
уходили в пятки… Но это бывало не часто. Старый добряк экономил этот эффект и прибегал к нему лишь
в крайних случаях.
Трудно было разобрать, говорит ли он серьезно, или смеется над моим легковерием.
В конце концов
в нем чувствовалась хорошая натура, поставленная
в какие-то тяжелые условия. Порой он внезапно затуманивался,
уходил в себя, и
в его тускневших глазах стояло выражение затаенной печали… Как будто чистая сторона
детской души невольно грустила под наплывом затягивавшей ее грязи…
Впрочем, быть с нею наедине
в это время нам мало удавалось, даже менее, чем поутру: Александра Ивановна или Миницкие, если не были заняты, приходили к нам
в кабинет; дамы ложились на большую двуспальную кровать, Миницкий садился на диван — и начинались одушевленные и откровенные разговоры, так что нас с сестрицей нередко
усылали в столовую или
детскую.
Рано лишившись матери, отдалившись, вследствие
детской ревности, от отца, она
ушла в самое себя и зажила сперва
детским воображением, извращенным
в добавок ранним чтением книг из библиотеки ее отца, предоставленной всецело
в ее распоряжение и состоявшей
в переводных и оригинальных французских романов, сочинений французских философов и тому подобной умственной пищи наших бар тридцатых годов.
Ребенок
ушел в самого себя и жил
в своем собственном, созданном его
детским воображением мирке.
«Это —
детское, надеяться, что жизнь иначе пойдёт! Отчего — иначе? Нет этому причин! И если
в пустыню на сорок годов — всё равно! Это шутка — пустыня.
Уходили в пустыню-то! Тут — изнутри, от корней всё плохо».
Он сказал только два слова Арине Васильевне: «Напрасно, матушка!» и поспешно
ушел; но не вдруг воротился
в спальню, а несколько времени походил один по зале, уже пустой, темной, посмотрел
в отворенные семь окон на спящую во мраке грачовую рощу, на темневшую вдали урему, поприще его
детских забав и охот, вслушался
в шум мельницы,
в соловьиные свисты,
в крики ночных птиц…
Она только и делала, что
уходила от него, едва говорила с ним, призналась
в равнодушии, назвала какой-то старый
детский роман и прятанье по углам «ребячеством» и даже намекнула, что «бог ее свел с Молчалиным».
В старом храме всё живее звенит
детский смех — лучшая музыка земли. Небо над островом уже бледнеет, близится рассвет, звезды
уходят всё выше
в голубую глубину небес.
По вечерам, когда мама
уходила в спальню рядом с нашей
детскою, горничные, которым нельзя уже было через запертые сени нижнего этажа шнырять то на кухню за утюгом и кушаньем кормилице, то на дворню, то к приказчице за яблоками, охотно присаживались за гребни возобновить свою болтовню шепотом.
—
Уйдите от меня! — добавил он через секунду, не сводя острого, встревоженного взгляда с длинных пол, которые все колыхались, таинственно двигались, как будто кто-то
в них путался и, разом распахнувшись, защелкали своими взвившимися углами, как щелкают
детские, бумажные хлопушки, а по стеклам противоположного окна мелькнуло несколько бледных, тонких линий, брошенных заходящей луною, и вдруг все стемнело; перед Долинским выросла огромная мрачная стена, под стеной могильные кресты, заросшие глухой крапивой, по стене медленно идет
в белом саване Дора.
В детской наивности она считала «горбача», вероятно, какой-нибудь таежной птицей. Рабочие поняли. Когда же, пройдя
в баню, они увидали там целый склад окровавленной «лопатины» (так именуется
в Сибири одежда), то,
уйдя из-под страшного крова, заявили об открытии начальству.
Я поднял глаза, и, видно,
в них так много выражалось внутреннего чувства оскорбленной
детской гордости, что Камашев отвернулся и сказал,
уходя, Упадышевскому: «Он совсем не так смирен и добр, как вы говорите».
— Хорошо, что заранее, по крайней мере, сказала! — проговорил князь почти задыхающимся от гнева голосом и затем встал и собрал все книги, которые приносил Елене читать, взял их себе под руку, отыскал после того свою шляпу, зашел потом
в детскую, где несколько времени глядел на ребенка; наконец, поцеловав его горячо раза три — четыре,
ушел совсем, не зайдя уже больше и проститься с Еленой.
Память моя
в своих глубочайших недрах сохранила
детский облик ходульной плясуньи, и сердце мое и нынче рукоплещет ей, как рукоплескало
в тот ненастный день, когда она, серьезная и спокойная, не даря ни малейшего внимания ни глупым восторгам, ни дерзким насмешкам, плясала на своих высоких ходулях и
ушла на них с гордым сознанием, что не даровано помазанья свыше тем, кто не почувствовал драмы
в ее даровом представлении.
Турусина. Уж ты разговорилась очень. Я устала, дай мне отдохнуть, немного успокоиться. (Целует Машеньку; она
уходит.) Милая девушка! На нее и сердиться нельзя; она и сама, я думаю, не понимает, что болтает. Где же ей понимать? Так лепечет. Я все силы употреблю, чтобы она была счастлива; она вполне этого заслуживает. Сколько
в ней благоразумия и покорности! Она меня тронула почти до слез своею
детскою преданностью. Право, так взволновала меня. (Нюхает спирт.)
Мы проболтали часов до пяти. И только возвращение от обедни лазаретного начальства заставило меня
уйти от нее и вернуться
в дортуар, где я быстро уснула здоровым
детским сном.
Во взгляде ее была та
детская важность, когда дети, оставшись одни с незнакомым,
уйдут в угол и оттуда важно и недоверчиво поглядывают на нового, никогда еще и не бывшего гостя; но была, может быть, и другая, как бы уж и не
детская мысль, — так показалось Вельчанинову.
Эти дети, эти маленькие, еще невинные дети. Я видел их на улице, когда они играли
в войну и бегали друг за другом, и кто-то уж плакал тоненьким
детским голосом — и что-то дрогнуло во мне от ужаса и отвращения. И я
ушел домой, и ночь настала, — и
в огненных грезах, похожих на пожар среди ночи, эти маленькие еще невинные дети превратились
в полчище детей-убийц.
Налево, уже далеко от меня, проплыл ряд неярких огоньков — это
ушел поезд. Я был один среди мертвых и умирающих. Сколько их еще осталось? Возле меня все было неподвижно и мертво, а дальше поле копошилось, как живое, — или мне это казалось оттого, что я один. Но стон не утихал. Он стлался по земле — тонкий, безнадежный, похожий на
детский плач или на визг тысячи заброшенных и замерзающих щенят. Как острая, бесконечная ледяная игла входил он
в мозг и медленно двигался взад и вперед, взад и вперед…
Глафира. А тебе что за дело? Моя дочь, я ее выходила, а не ты. Вот назло же тебе прибью
в детской. Вот ты и знай! (
Уходит с дочерью.)
— Не вспоминай моего имени богу, — отвечал ей грубый голос Анастаса, — я не верю никаким
детским сказкам, но ты надорвала мне сердце своим тяжким горем —
в том только и дело!
Уходи и дай своим детям по хлебу.
Во время своих прогулок он
уходил памятью
в отроческие и
детские годы, любовно останавливаясь на некоторых особенно ярких воспоминаниях.
— Так вы, говорите, тоже из России? — спросил я у старика, когда мы опять вошли
в избу и он поставил на стол небольшой, старенький самовар. Мальчик
ушел за перегородку к проснувшейся сестре и стал забавлять ее. По временам оттуда слышался слабый
детский смех, точно кто перекидывал кусочки стекла.
Граф. Ничего вы мне не желали!.. Только пасть свою удовлетворить вы желали, хищники ненасытные!.. Что ты всегда была волчицей честолюбивой, это видел я с
детских лет твоих; но его я любил и думал, что он меня любит! На прощанье я могу вам пожелать одного: пусть у тебя родится дочь, похожая душою на тебя, а он отогреет за пазухой у себя такого же змееныша-чиновника, какого я
в нем отогрел; тогда вы, может быть, поймете, что я теперь чувствую! (Быстро поворачивается и
уходит.)
— Да, да, я мысленно простился со всем и совсеми, — продолжал Половецкий. —
В сущности, это был хороший момент… Жил человек и не захотел жить. У меня оставалось доброе чувство ко всем, которые оставались жить, даже к жене, которую ненавидел. Все было готово… Я уже хотел
уйти из дома, когда вспомнил о
детской, освященной воспоминаниями пережитых страданий. Я вошел туда… Комната оставалась даже неубранной, и
в углу валялась вот эта кукла…
Чувствуя, что мне почему-то стыдно, я
ушел к себе
в детскую, не дожидаясь конца рандеву.
Он нарочно сказал «прощевай! а не «прощай! потому что так выходило душевнее, но теперь ему показалось этого мало. Нужно было сделать что-то еще более душевное и хорошее, такое, после которого Сенисте весело было бы лежать
в больнице, а ему легко было бы
уйти. И он неловко топтался на месте, смешной
в своем
детском смущении, когда Сениста опять вывел его из затруднения.
Даже из самой квартиры Ламновского все
ушли в русскую церковь, чтобы видеть собрание высоких особ; покойник оставался окруженный одним
детским караулом.
И, как всегда,
уходя из дому, Юрий Михайлович забыл зайти проститься с ребенком, и, как всегда, жена напомнила с упреком и повела
в детскую.
Юра
ушел, повертелся
в детской и снова вернулся: так же была полуоткрыта дверь, так же никого не было, и все так же громко плакал отец.
И был один поразительный факт, достойный глубочайших размышлений: если с вечера он втыкал палку где-нибудь
в саду, то наутро она оказывалась там же; и спрятанные
в ящике,
в сарае бабки оставались такими же, хотя с тех пор было темно и он
уходил к себе
в детскую.